4. Антропологический смысл религии Авраама

Итсория цивилизаций — это история синтезов. И первый достоверно известный синтез — это шумеро-аккадский синтез. Встреча шумерской и аккадской культур привела к формированию шумеро-аккадской цивилизации:

1. После сотворения человека, Б-ги основали 5 городов на «голом месте», дали им имена и опредедлили их культовыми центрами.

2. Города увязывались с небесной топографией.

3. Создание кирпича — это победа над стихией. Схваченная стихия. Уже в это сакральность города.

4. Единое небо — основа всеобщего единения. Браки людей с богами, но не всегда в этих браках боги главные. Гильгамеш посылает Иштар.

5. Язык шумера — на нем никто не говорит, но он используется в сакральных целях. Язык не изменяется.

6. Теперь города не места встречи с богами, а места жизни богов.

7. Личностный характер переживания бога закладывается в шумерскую эпоху. Именно постижение своей смертности Гильгамешем, и связанные с этим личностные переживания — это базис для личностных переживаний.

Авраам.

Однако двумя обрядами, сыгравшими наибольшую роль в религиозной истории Израиля, можно считать жертву завета и жертвоприношение Исаака. Первый из этих обрядов был непосредственно предписан Богом Аврааму (Быт 15:9 и сл.). Он включает в себя рассечение телицы, козы и овна; аналогичные обряды существовали у других народов (например, у хеттов; см. §43). Но решающим элементом было учреждение ночной теофании. "В этот день заключил Господь завет с Авраамом" (15:18). Здесь и речи не может быть ни о каком "договоре". Бог не налагает на Авраама никаких обязательств: Он сам принимает их на себя. Этот обряд, не имеющий иных примеров в Ветхом Завете, просуществовал до времен Иеремии. Многие авторы свидетельствуют, что он был известен уже в эпоху патриархов.

В Книге Бытия всего одно-единственное жертвоприношение описывается во всех подробностях – жертвоприношение Исаака (22:1-19). Бог велит Аврааму принести Ему своего сына во всесожжение ('olah), и тот уже готовится совершить требуемое, когда в последний миг Бог решает заменить Исаака овном. Этот эпизод послужил отправной точкой для бесчисленных и противоречивых толкований. Равным образом, немало говорилось об "идеализации прошлого". Однако не стоит забывать, что "Бытие" содержит немало мрачных историй, "доказывающих, что их составители были озабочены скорее точной передачей традиций, нежели их идеализацией" [курсив наш – М.Э.].22

Какое бы действительное событие ни лежало в основе этого эпизода, он с неподражаемой для Ветхого Завета силой запечатлел глубочайший смысл "авраамической" веры. Авраам готовится принести своего сына в жертву не с какой-то определенной целью, как это сделал Меса, моавитский царь, пожертвовавший сыном ради ускорения победы (4 Цар 3:27), или Иеффай, поклявшийся Яхве принести Ему в жертву первое существо, которое он повстречает после победы, не предполагая, что им окажется его собственная дочь, его единственный ребенок (Суд 11:30 и сл). Речь не идет также о жертвоприношении новорожденного – обряде, который появился гораздо позже и никогда не был повсеместным среди израильтян. Авраам чувствовал себя связанным со своим Богом узами "веры". Он не "понимал" смысла деяния, которое требовал от него Бог, тогда как приносившие своих новорожденных в жертву божеству отдавали себе полный отчет в значении и магико-религиозной силе этого обряда. С другой стороны, Авраам нисколько не сомневался в святости, совершенстве и всемогуществе своего Бога. Следовательно, если предписанное действие и казалось, по всему, детоубийством, то лишь по немощи человеческого разумения. Только Богу были ведомы смысл и ценность поступка, который для всех остальных ничем не отличался от преступления. Здесь перед нами особый случай диалектики священного, где не только "профанное" трансмутируется в "сакральное", полностью сохраняя свою изначальную структуру (священныйкамень не перестает быть просто камнем), но и сама сакрализация происходит незаметно для сознания: детоубийство не превращается в ритуал, нацеленный на некий определенный эффект (как это происходило у тех, кто приносил в жертву своих новорожденных). Авраам не правит обряд (он не стремится ни к какой определенной цели и даже не понимает смысл своего действия); с другой стороны, вера служит ему залогом того, что он не совершает преступления. Можно сказать, что Авраам не сомневался в сакральности своего действия, но оно было "абсурдным" и, следовательно, непознаваемым.

Мысль о невозможности распознать сакральное (поскольку оно полностью отождествляется с профанным) имела далеко идущие последствия. Как мы увидим, "авраамическая вера" позволила израильскому народу после разрушения второго Храма и гибели государства вынести все испытания, выпавшие на его долю. Гораздо позже, в XIX и XX вв., осмысливая пример Авраама, некоторые из христианских мыслителей уловили парадоксальный и, в конечном счете, непознаваемый характер собственной веры. Кьеркегор отрекся от своей невесты в надежде, что она каким-то непостижимым образом будет ему возвращена. А когда Лев Шестов утверждал, что "все возможно Богу", он лишь пытался пересказать, сильно его упрощая, опыт Авраама.